Финн родился в городе Дроэда на Севере Ирландии, где из громких происшествий района только вечно бухой отец, поколачивающий мать, его самого и младшего брата с сестрой, и скандалы между двумя владельцами старых пабов, где липкость столов не баг, а фича наработанная десятилетиями. У Финна из перспектив работа в местном порту или вечное созерцание головы святого мученика Оливера Планкетта в церкви святого Петра, что он и делает, учась в католической школе при данной церкви. Так себе перспективы. Мама вечно пропадает на работе, отец месяцами в море и время его отсутствия самое лучшее время на свете.

Финн никогда не был не злым, не жестоким – он старался защищать мать и младших сиблингов от нападок отца, был любопытным и в меру усидчивым, но средним во всем, вечно в вещах на два-три размера больше, а оттого забитым и стеснительным. Он мог только смотреть со стороны – на дорогие игрушки сверстников и сцены рождественского ужина в стеклянной витрине магазина телевизоров. Религия была опорой и тем, что царило в семье, несмотря на не слишком ярое соблюдение заповедей на деле. А в прописанных кровью великомучеников и святых Финн видел для себя уютный и безопасный мир, где зло будет наказано, а добро непременно победит.

Добро не победило, когда его регулярно начал приглашать к себе местный пастор, добро не пришло на помощь, когда пастор попросил (даже не приказал) зайти после уроков вместе с младшим братом. Финну тогда было одиннадцать и Папарацци пришёл на помощь – он велел не препятствовать, но снимать происходящее на телефон, украдкой, а потом предложил свершить справедливое наказание – следующие полчаса пастор провёл в воистину адских муках – богатое детское воображение рисовало картины страшного суда и сердце мужчины не выдержало таких мук, как итог – у нас труп. Началось самое интересное – расследование, полиция, психологи, органы опеки, скандалы и затяжной судебный процесс. Папарацци кайфовал, наблюдая за этим и сса в уши маленькому Финну миллионом комментарий и обещая, что теперь то он поднимется с колен и будет иметь всё, что захочет. Нужно только заключить соглашение, чтобы всё было честно.

Финн согласился, Финна сдали в Эдем практически на следующий день. Подниматься с колен было тяжело, пришлось учить как родной английский, забросить чтение Библии и жития святых и постоянно получать тычки – от тех, кто старше, от тех, кто сильнее, от тех, кто умнее и наглее. Никому не нравится быть аутсайдером, но Финн принимал бы это с радостью христианского мученика, если бы не две вещи. Зависть и неустанный трёп Папарацци, который прекращался только если Финн давал отпор обидчикам, тем способом, который ему советовал и которому его научил Демон. Благодаря способности Финн всегда мог отомстить, у него неожиданно хватало на это сил и он выбивал признания и покаяние – слова к делу не пришьёшь, а вот фото и видео-доказательства, которые потом можно бесконечно тиражировать, репостить и печатать на страницах дешевых газет – самый смак.

Папарацци утверждает, что Финн – пророк нового времени, который жжёт сердца людей тем, что собственноручно вытравливает скверну и грех прочь из этого мира. Пусть это пока и происходит исключительно по указке и в рамках обидчиков мальчика. Финну не нравится то, что он делает, потому что это не то, чему учат в Библии, это богохульство и ужасное проявление Гордыни, но это так томительно приятно и каждый раз после сцен гиены огненной – жгучий стыд, потный ладони и перекрученный живот – вот всё, что ждет его, после короткой вспышки эйфории. Ему остается жить с выболтанной в галлюцинаторном угаре правдой — уродливой, неприятной и всегда принимаемой только при наличии доказательств.

Финн не хочет идти работать в МООД, работа в рядах священнослужителей где-нибудь подальше от людей кажется ему истинным призванием. Но Финн пиздабол, и после окончания Эдема едет в Гонконг, чтобы заниматься расследованиями и поисками предателей и вероотступников внутри самого МООД. Религия остается его постоянным островком безопасности в нестабильном внутреннем и внешнем мире Финна, Финн всё-таки страдает каждый раз, как настоящий мученик, когда видит и слышит то, чего не хочет или всё-таки хочет?

На следующий день все признания, данные Финну – все выданные измены, скандалы и разговоры становятся достоянием, если не общественности, то великодушного взора начальства. В этом месяце Финну светит премия, которая куда больше, чем десять серебряных монет.

контакт: через гостевую или тг

прочее: пишу по мере занятости и суровой жизни в реале, если тебе приглянулся концепт, но есть желание поменять/докрутить/покурить приходи все обсудим, без игры/графики/идей не оставлю. если шарите за картины босха и брейгеля старшего, то будем долбиться в дёсны, как настоящие эстеты

Гретель двадцать шесть. Сослуживцы кривятся, когда слышат ее имя, но руководство МООД смотрит на цифры, а не мнения. Гретель в ТОП-5 офицеров с самым высоким процентом раскрытий в Офисе предупреждений и расследований; ей пророчат блестящую карьеру. Не руководителя группы расследований, нет: “чтобы расти внутри организации, необходимо развивать отношения с командой и смежными подразделениями”. Единственная причина, по которой Гретель кивает (вместо того, чтобы покрыть уебков трехэтажным матом и кинуть заявление на стол): у нее все еще нет высшего уровня доступа. Половина архивных дел МООД скрыты за ярылком “классифицировано”.

Гретель приходит домой, и на стене у нее не висит доска с красными нитками – она ведь не героиня фильма с рейтингом 6,2. Под половицами в квартире Гретель металлический сейф с электронным кодом. В нем карты памяти, жесткие диски, бумаги, тщательно запечатанные фрагменты с мест происшествий. Однажды Гретель напишет про Эдем – и это будет самое долгое, сложное и запутанное из раскрытых ей дел.

```

Гретель была единственным ребенком – недолго, всего два года. Потом родился Ханс: родился особенным. Ханс, как отец, видел демонов и, в отличие от отца, мог их слышать. Гретель не видела ничего. Школьные психологи утверждали: это хорошо. В их тупых головах, полных позитивной психологии, арттерапии и прочих розовых соплей, не умещалась простая мысль: это совсем не хорошо. Не когда твой отец владелец многомилионной корпорации по производству антидемонического оружия и контрактник демона A-класса. Это, сука, полное дерьмо!

У отца было столько денег, что некуда девать – ведь яхты, эскортницы и дорожки кокаина, как в Волке с Уолл-стрит, его не интересовали. Гретель с Хансом оба отправились в элитные закрытые школы: только Гретель – в Le Rosey, а Ханс – в Эдем. У родителей были, кажется, все деньги мира, но те все равно не стали его выкупать.

Ханс был особенным ребенком – так сказали в МООД. Предчувствовал появление разломов, как метеозависимые предчувствуют грозу – женевский Эдем пришел в восторг. Ханса готовили к контракту с Атропосом, чтобы сделать из него нового пророка. Старому было только пятнадцать; видимо, в Эдеме считали, что у пророков недолгий срок эксплуатации.

```

Пока Ханс готовился спасать человечество, Гретель пытался спасти весь педагогический коллектив Le Rosey. В начальной школе она разбила нос однокласснику и сломала ключ в замке локера об голову подружки. В средней – воткнула ручку в ладонь соседа по парте и поставила дочери нефтяного магната синяк в поллица ракеткой для сквоша. Отец четырежды прилетал в Швейцарию из Гонконга, где с 2008 базировались головные офис с производством (“Рынок Азии дает больше свободы”, так он говорил), чтобы “урегулировать вопрос”.

Мама называла Гретель гадюкой. Преподаватель по английской литературе говорил по-шекспирски: sharp-tongued. Гретель любила литературу, и та, кажется, любила ее в ответ. В пятнадцать лет Гретель хотела стать журналистом: разоблачать коррупцию, разорять бизнесы или что-то такое. Взять свой злой язык и превратить его в карающий меч правосудия. Ну, вы знаете, какими подростки бывают в пятнадцать лет: претенциозными. А еще – тупыми. Обычно это называют “юношеская наивность”.

На пятый раз из Швейцарии в Гонконг летела уже Гретель. На пятый раз она была не виновата: виноват был плакса Ханс. Плакса Ханс не понравился Атропосу. Тот посмотрел на него десятками своих кровавых глаз и не нашел, что искал.

Гретель снова была единственным ребенком – надолго. Навсегда. Какая ирония: теперь она тоже видела демонов.

— акция в рамках ивента, поэтому при регистрации можно получить приятный бонус от амс;
— берите и меняйте на здоровье все, что угодно, полная свобода творчества, короче. со мной изменения можно не согласовывать и нести все ваши классные идеи напрямую к амс!
— Герострат, как вы понимаете, не особенно боевой товарищ. но если вы хотите махать топором, как Эдельгард на артах, за форумную валюту можно приобрести соответствующий артефакт. офис предупреждений и расследований занимается преимущественно детективной работой и аналитикой, но они тоже выезжают в поля, носят оружие и могут оказаться в ситуации, где им придется сражаться;
— найти проект с активным мастерингом и хорошим сюжетом — как в лотерею выиграть. так что советую в этом самом сюжете поучаствовать, не пожалеете! я оставила пару крючков в тексте акции, с которыми будет плюс-минус легко залететь в игру, но вы можете заменить их на свои клевые идеи;
— механику способности тоже прописала такую, чтобы было бы легко использовать в квеста/миссиях. она (как вы поняли да) абсолютно менябельна;
— по всем вопросам пишите в гостевую!

Диане неделя, и её брат заглядывает в колыбель, сидя на руках уставшей, слабо улыбающейся матери. Они моргают друг на друга серыми глазами, знакомясь в молчании, пока Камиль не протягивает свою маленькую ручку, чтобы прикоснуться к ещё меньшим пальчикам новорождённого ребёнка, которые рефлекторно сжимаются вокруг него: тёплые, мягкие и очень-очень нежные.

Диане два, и у неё все руки в пластилине. Перед ней — целый зоопарк: слон с плоскими ушами, жираф с короткой шеей, согнутый вопросительным знаком фламинго с зубочистками вместо ног. Она хмурится, пытаясь скатать ровную раковину для улитки, а Камиль сидит напротив неё, опустив подбородок на сложенные руки: тихий наблюдатель. На кухне стучат сковородки и кастрюли, через открытое окно слышен собачий лай во дворе; это тихо, спокойно и очень уютно — и, возможно, так будет всю жизнь.

Диане три, и теперь она в семье не самая младшая. Они заглядывают в колыбель вместе с Камилем — он придерживает её ладонью на спине, пока она шатается на подставленном к самым перилам табурете — и моргают серыми глазами на зевающую, беззубую девочку, размахивающую руками и ногами на одеяльце в цветочек. За закрытой кухонной дверью слышны приглушённые возгласы — не разобрать слов. Камиль гладит её по плечу и прижимает их головы друг к другу, шурша волосами.

Диане пять, и она смеётся так громко, что соседи вот-вот начнут стучать в стены. Она катается по жёсткому, пыльному ковру, пытаясь сбежать от рук на рёбрах, и Камиль смеётся тоже — тише, мягче, но всё ещё искренне, с милым клыком, торчащем в улыбке, и прищуренными глазами. Он падает на спину рядом с ней, когда больше не хватает воздуха, и животы болят от любого движения, натруженные, как от работы на дедушкиной даче. Они смотрят друг на друга, прижав щёки к ворсу, и хихикают, беззаботные, и Диана хочет, чтобы этот день никогда не заканчивался.

Диане шесть, и её брат смеётся всё меньше и меньше. Он задерживается вне дома допоздна, возвращаясь с тишиной и напряжением, которое нарастает в доме в каждом углу, как электричество в воздухе перед грозой. Она просит Камиля вместе поиграть, но он лишь вздрагивает, смотрит на неё большими глазами и «запирается» в своей комнате; у них в спальнях нет замков, но Диана всё ещё помнит правило: если дверь закрыта — её не хотят там видеть. Она держит плюшевого зайца в руках, сидя на ковре перед диваном, и не знает, что именно случайно сделала не так.

Диане шесть, и мама говорит, что они с сестрой пока что поживут с отцом у бабушки — без брата. Когда она спрашивает: «почему?», мама уходит от ответа, прежде чем уйти совсем — у неё вторая работа и совсем нет времени. У бабушки только одна свободная кровать, и они с Зариной спят вместе, деля одеяло на двоих. Когда она осторожно встаёт среди ночи, отец храпит на диване, в луже синего света под бормотание телевизора о «демонах»: Диана смотрит на страшные, монстроподобные фигуры, мелькающие на экране, кадры с разрушенными домами и плачущими людьми, прежде чем отец двигается, скрипя пружинами, и она убегает обратно, плотно прикрыв за собой дверь.

Диане шесть, и какие-то неизвестные люди с серьёзными лицами забирают её брата из дома. Она сжимает руками подол футболки, натягивая ткань до треска швов, и пытается сдержать слёзы, горящие за её глазами. У Камиля бледное лицо, сгорбленная спина и застывший взгляд. Он уходит, не глядя никому в глаза, и Диана чувствует лишь раскалённый жар на каждом вдохе, словно в груди её — печь с трескающимися брёвнами, медленно выгорающими в золу.

Диане семь, и мама наконец-то рассказывает ей о том, почему Камиль — не такой, как все; почему он «особенный» — и почему он «опасен». Она впервые устраивает истерику, такую сильную, насколько хватает её детских лёгких, требуя вернуть Камиля домой. Её наказывают стоянием в углу и лишением сладкого на неделю, и она принимает это с гордо поднятой головой, шмыгая носом, и составляет план о том, как в одиночку отправится туда, где держат её брата, и спасёт его, как Герда однажды спасла Кая: от льда, холода и жизни без любви.

Диане восемь, и время неизбежно идёт вперёд, а её брат так и не возвращается домой: ей говорят, что это слишком опасно (для кого? для них? для Камиля? или для всех?), но она всё ещё видит его лицо: плоское, пиксельное, странно похожее на самого себя — и не похожее совсем. Дома появляются деньги, отец спрашивает, как у неё дела в школе, мама уходит с третьей работы и всё чаще улыбается — и Диану от всего этого тошнит.

Диане одиннадцать, и она обрезает волосы канцелярскими ножницами (кривые линии, странные изломы), смеётся с новыми подружками на качелях во дворе, пьёт энергетики, купленные старшеклассниками, и её брата нет дома.

Диане тринадцать, и она носит одежду с модными дырками и металлическими цепями, прокалывает ухо на чужой квартире, красит губы чужой помадой, и её брата всё ещё нет дома.

Диане четырнадцать, и она бродит по заброшкам, дурачится на дрожащую камеру и смеётся до хрипов, пока воздух не ломается на части, кровоточащий зловещим красным светом. Всё, что ей остаётся на память — это шрам на лице, первые похороны со слишком маленьким гробом и новые тени, ползущие на краю её взгляда, в которых она наконец-то узнаёт бутафорские лица из старой ночной телепередачи.

Диане пятнадцать, и по новостям показывают Сингапур, тонущий под водой; тот самый Сингапур, в котором находится штаб МООД, корпус Эдема и её брат. Зарина плачет в руках матери, сидящей на диване; телевизор оставляет на их лицах яркие полосы света. Отец — молчаливый и хмурый, замерший в дверном проёме гостиной, с таким внимательным взглядом, словное ему впервые не всё равно. Диана протискивается мимо него — ведущий продолжает говорить за её спиной, сплошные факты сухим тоном, — обувается, щёлкает входной дверью, методично спускается по лестничным пролётам — а потом бежит, и бежит, и бежит, пока мир не сожмётся до размера лёгких, трепещущих в её груди.

Диане пятнадцать, и её брат жив. (спасибо, спасибо, спасибо)

Диане шестнадцать, и её брат смотрит на неё с экрана взглядом загнанного в угол зверя. Родители ездили к Камилю в Гонконг — город, в котором он будет жить теперь; ближе, чем Сингапур, но всё ещё слишком далеко (пять тысяч километров вместо семи с половиной, по прямой, через впадины морей). Они не могли — не хотели — брать их с Зариной с собой, и всё, что у них есть — это короткие, смазанные странной спешкой видеозвонки, заполненные неловкостью и виной. Диана знает, за что чувствует виноватой себя, и может представить, о чём думает Камиль (дыхание перехватывает в груди, и она хочет протянуть руку: сквозь экран, километры и все моря мира, чтобы прижаться к самому важному человеку в своей жизни); но они молчат, не говоря о главном, и время тянется, прежде чем погаснуть окончанием звонка.

Диане семнадцать, и она готовится к экзаменам с такой ответственностью, будто от этого зависит её жизнь (так и есть). В её столе лежат брошюры с программами в НИИЭД: список кафедр, описания специальностей, самые известные институты страны. Там же, рядом, ещё один — про тот, что в Гонконге, у которого теперь даже есть своя собственная исследовательская база на острове; брошюра выглядит мятой и обтрёпанной, словно её слишком много держали в руках, а часть предложений выделена маркерами и подписана комментариями ручкой.

Диане семнадцать, и она выходит из аэропорта, вдыхая запах Гонконга: субтропический жар, треск демонической энергии и свобода.

Диане восемнадцать, и её брат плачет на её руках, словно не он старше на два года, выше на полголовы и пережил настолько больше страданий и боли, которых не знали и половина людей на всей земле. Она обнимает его, прижимая к своей груди, с лицом, зарытым в его волосы, и ладонями, сжимающими выступы лопаток. Она тоже плачет, не заботясь о макияже.

Диане восемнадцать, и её брат наконец-то дома.