Говорят, Роб пошел нравом в прадеда — тот еще был засранец. Эдда однажды видела черно-белую фотографию: на ней скалился во все зубы высокий крепкий ублюдок с серебристыми нитями ранней седины в густом ажуре шевелюры. На плечах ублюдка был небрежно наброшен мундир первой мировой со знаками отличия и множеством наград, и было в нем столько отвратительно-южного, что Эдду едва не стошнило.
Итальяшки, — с легкой насмешкой, продиктованной исключительно исконной нордической натурой, подумала Старк, — воры, бабники и коллаборационисты. Им нельзя доверять.
В Роберте, сквозь года, сошлись все самые поганые черты его рода. Он был красив, умен и абсолютно безответственен. Эдакий вечный мальчишка, без царя в голове. Бран, несмотря на то, что с Баратеоном он сдружился первым, неодобрительно поглядывал на сестру, когда та собиралась в очередные отвязные приключения.
— Поосторожнее бы ты с ним, — в своей неизбывной манере предупреждал он, на материнский манер скорбно поджимая губы. — Он чокнутый.
Эдда на это только хмыкала: ее сдержанной рациональности с головой хватило бы на троих таких, как Роберт, и еще осталось на кого-то поменьше.
Брандону не повезло пойти характером в мать, а Эдде — в отца. Вот уж где крылся краеугольный камень их вечных противоречий. В кого пошла Лианна, не знали они оба; фейский подкидыш, не иначе, она всегда выбирала самый поганый путь из возможных, особенно когда в неполные шестнадцать сбежала с патлатым крашеным байкером из местного клуба «Драконье пламя», а вернулась спустя год, зареванная, исхудавшая, с орущим младенцем в подоле и огромными, чернильными синяками в изгибах локтей.
Рехаб не помог, и спустя полгода Джон, тогда еще Сноу, остался сиротой; Брандон собирался забрать мальчишку к себе (все равно Кейтилин была уже глубоко беременна первым их сыном), но тут заупрямилась уже Эдда. Так в девятнадцать лет она сначала добилась опекунства над племянником, а спустя три выматывающих года универа, подработок и бесконечных походов по больницам (Джон оказался очень слабым ребенком и постоянно норовил откинуться в самый неподходящий для этого момент) — наконец оформила сына по всем правилам и фамилию Старков.
А после три часа рыдала, запершись в ванной с бутылкой дешевого коньяка, заливая соплями и слезами документы на усыновление.
Джон, конечно, знал, что он не родной, Эдда этого никогда не скрывала, справедливо решив, что доброхотов на свете хватает и тайна когда-нибудь обязательно выплывет наружу. Мальчишка рос на удивление тихим, понятливым и беспроблемным; Эдда его обожала и в меру своих возможностей окружала заботой, лаской и вниманием.
Роберт уже тогда не понимал, зачем Старк ввязалась во всю эту авантюру с судами, опекой и усыновлением. Ей едва исполнилось девятнадцать — вся жизнь впереди, на кой хер ее калечить? Они тогда орали друг на друга так, что стекла дрожали, а потом Эдда привычно зарядила ему по лицу, и их, попеременно изрыгающих проклятья, растаскивали соседи по кампусу (храни боги Артура и Кэсси!). Эдду отпаивали бурбоном, припасенным для субботней вечеринки, а Роберт, из носа которого текло алым, обзывал ее сукой.
Грустной тупорылой сукой.
Потом они, конечно, помирились, но Джона Роберт так и не принял; вечно соперничал с ним за внимание, хотя и старался делать вид, что это просто идиотская игра. Джон так или иначе мозолил глаза всем, кроме, пожалуй, самой Эдды — та в нем души не чаяла, позабыв, как в первое мгновение едва не прибила появившуюся на пороге сестру с пищащим младенцем на руках.
Лианну она так и не простила до конца, но это осталось в прошлом. Все ж таки мертвых любить проще, чем живых.
Когда ты средний ребенок, тебя вроде как любят, но не замечают. Ты можешь делать что угодно, а в ответ не получишь ни одобрения, ни осуждения, лишь мимолетную улыбку. Брандон был опорой семьи, продолжателем рода; Лианна — умницей-дочкой (до того как подсела на героин); Бенджен — неожиданным подарком и материнской отдушиной;
А Эдда была Эдит Старк, названная в честь Эдит Гассьон, потому что Лиарра обожала французский шансон. Умная, решительная, самостоятельная. С ней не делали уроков, не отвозили в секцию по плаванию, не проверяли, почистила ли она зубы перед сном. В собственном доме она была чем-то вроде невидимого гостя, и нет, это было скорее забавно и легко, потому что Эдде всегда верили на слово, не пытаясь вызнать подробностей. Идешь в библиотеку? Отлично, дочка, не засиживайся там и оденься потеплее, к вечеру обещали дождь.
И плевать, что на часах половина девятого вечера. Эдда могла пить, курить и красить волосы в ярко-синий, но… зачем? Это все равно осталось бы за кадром, точно она была приходящей звездой (средней паршивости, давно вышедшей в тираж) местного телешоу, чьи появления давно уже не сопровождались бурей оваций. Для всего этого у нее был Роберт, и вытаскивать его многострадальную задницу из приключений стало для Старк смыслом жизни — и задачей со звездочкой. Потому что кутил Баратеон с размахом!
В шестнадцать, обзаведясь поддельными удостоверениями, они — рослые и смелые — объездили все злачные места Манхеттена. Где бы ни появлялись, их всегда принимали за парочку лесбуха-плюс-педик. К Эдде подкатывали девицы, к Робу — пацаны разной степени смазливости, а под утро, когда от выпитого всем становилось конкретно похуй, что там у партнера в штанах, они просто менялись, хохоча над непомерной людской тупостью.
Роберт был законченным натуралом и бабником, а Эдда нет-нет, да спала с его девчонками просто смеха ради. Он ужасно от этого злился и называл ее предательницей.
Позже выяснилось, что трахаться друг с другом у них выходит значительно лучше.
Роберт говорил, что любит ее и даже трижды делал предложение руки и сердца: с крышкой от пивной бутылки, колечком от молока, а в последний раз и вовсе едва не припалив ей щеку косяком. Эдда хохотала, а внутри каждый раз разливалась тупая тоска, словно корку сдернули со старой раны. Роб любил не ее, а то, каким он становился рядом с ней: всесильным, бессмертным, мать его, великим!
Он не дарил ей цветов (Эдда любила похоронные белые лилии, но никогда не покупала их домой, потому что у Джона была аллергия);
Он не открывал перед ней двери (Нэд, идем скорее, а то опоздаем! Чего ты копаешься?..);
Он звал ее детским, придуманным — мужским, — именем (Эдда была не против, но так давно не слышала из его уст тянущего под ребрами «Эди-ит», что почти забыла, как оно звучит);
В общем, Роберт Баратеон был Робертом, Робом, Бобби, в плохие дни — гребаным Берто. А Нэд была Нэд, и будь у нее член между ног, все было бы проще. Роб ворчал, исправно таскал ей пиво, обезбол и тампоны, но ни разу не назвал ее красивой. Ни разу.
Да и плевать. Она всегда знала, каких женщин предпочитает Роберт — дорогих, изящных и ухоженных, — а Эдди была не из их числа. Не будь Серсея такой тупорылой сукой, у них с Робертом бы все получилось. Тонкая блондинка с мягкими руками, разодетая в шелка, тафту и бархат, обвела бы его вокруг пальцы и прижала к каблуку, но… Серсея Ланнистер была слишком глупа и надменна, чтобы переступить через собственную гордость.
По сравнению с Серсеей кто угодно будет выглядеть жалко. Любая, если подумать. А что она? Старая грустная сука. Не тупорылая, нет, в этом Роберт ошибся.
***
После они валяются на не заправленной постели — скорее на матрасе, потому что дойти до шкафа и вытащить свежее белье ни у кого из них не находится сил и желания. Коробки с заказанной пиццей стоят в ногах, распотрошенные на отдельные куски. Эдда облизывает жирные от соуса губы, оборачивается к Роберту, даже не думая прикрыться. Тот лежит на спине и смотрит на нее темным, густым взглядом, цепляя каждое движение, растворяя его в себе.
Эдда толкает его пяткой в бедро, и Роб, взрыкнув, ловит ее за щиколотку. Мозолистую ладонь колит легкая щетина — бриться ей лень, да и плевать, кого это парит? Она снова пихает его пяткой, метя рядом с пахом.
— Ты поправился, — говорит Эдда насмешливо, подбираясь к Роберту по постели. — Или это у тебя мышцы обвисли от безделья, пока ты просиживал задницу в директорском кресле? Надо было взять тебе салат. Обезжиренный, без заправки.
Он сатанеет за секунду и низко ворчит, пытаясь ухватиться за гладкое эддово плечо и уронить ее на себя, но Старк выставляет руки и ловко перекидывает Роберта щекой в пахнущую пылью подушку. Наваливается — она тяжелая и крепкая, сухая, ни единого грамма лишнего жира, а еще высокая, почти такая же высокая, как сам Роб, — и прижимает его локтем между лопаток. Остывшие после быстрой, почти животной случки тела вновь притираются друг к другу, и Эдда с оттягом кусает Роберта за загривок, ничуть не смущаясь, что останется след. Притирается щекой к крепкому плечу и широко лижет по-собачьи расслабленным языком.
Роберт под ней рвано вздыхает и слегка ерзает; у него снова встает.
— Напоминаю, — бормочет он. — Гандонов нет.
— Один есть, — фыркает Эдда, выпрямляясь на его бедрах и ведя ладонями по золотистой от загара спине. — Но в ванной тебя это не слишком заботило, засранец.
Роберт сдавленно фыркает, а Эдда снова думает о том, что, должно быть, бесплодна ко всем хера в прямом и переносном, или плодовитость Баратеонов дает осечку только на ней? Низ живота тянет, внутри все натруженно ноет; она не трахалась целую вечность, но когда рядом Роб, сложно сдерживаться в рамках приличий.
Эдда поводит плечами, расправляя лопатки, и трется о его поджарую задницу, оставляя потеки смазки на коже. Роберт с шумом втягивает в себя воздух и пытается перевернуться; она позволяет, но встать не дает, резко толкая в грудь. Полувставший член упруго ложится на ладонь, а после на язык полузабытой тяжестью. Роберт вцепляется пальцами в подушку и до хруста сжимает кулаки, словно никогда в жизни никто не сосал ему даже в фантазиях. Эдда обнимает головку губами, принимает на язык и медленно, томительно медленно пропускает в горло; плоть наливается прямо у нее во рту, поднимаясь окончательно.
Роберт хрипло постанывает, пытаясь ухватить ее за плечо, за волосы, как привык, но хвататься тут уже не за что. Когда-то Эдда носила тугую косу ниже пояса, и Роб хохотал, что даже так ее принимают за бучиху. А потом накручивал темно-русые пряди на кулак, вбиваясь в нее сзади.
Теперь его пальцы соскальзывают с бритого затылка к вискам, мажут по щеке, касаются контура растянутых против члена, натруженных губ; Роб приподнимается на локте, ловит ее взгляд и хрипло шепчет что-то (то ли ругается, то ли благодарит богов за ее ловкий язык); плоть пульсирует у Эдды на языке, и она перехватывает ее у корня, оттягивая мошонку.
— Рано! — хрипло шипит она, вскидываясь.
Глаза у Роберта совсем больные и черные-черные от растекшихся по радужке зрачков. Он на том уровне принятия, когда готов ползать перед ней на коленях, вымаливая возможность кончить, а Эдда человек простой — ей это льстит.
Она приподнимается, пару раз проводит скользкой ладонью по твердому стволу вверх-вниз и направляет член Роберта в себя, принимая с тихим, рваным вздохом. Она обхватывает его затылок, притягивая к себе, и он входит в нее, когда она уже почти не дышит; будь у них больше времени и больше сил, она бы трахнула его пальцами — Робу когда-то такое нравилось, — но сейчас хорошо и так. Нет, не хорошо, просто отлично. Эдда упирается ладонями в его грудь, горбя спину, и Баратеон наконец находит в себе силы обхватить ее под лопатками, вжимая в себя.
— Только… попробуй… — бормочет Старк, перемежая слова лихорадящими поцелуями. Они скорее сталкиваются губами, чем целуются по-настоящему, делясь дыханием и размазывая слюну по подбородку. — Кончить… внутрь.
— Сука, Нэд! — хрипит Роберт, подкатывая глаза. — Блядские боги… Сожмись, а?..
Эдда запрокидывает голову и хохочет, пока Роб под ней очередной раз умирает от простого мужского — грязной ебли.
***
— Пицца резиновая, — невнятно произносит Роберт с набитым пепперони ртом. — Давай прокатимся до рестика, а? Морепродукты, все как ты любишь…
Эдда бросает взгляд на часы: пять утра. Какие морепродукты в такое время?
— Вали домой, а? Я собиралась проспать полгода, — отвечает он.
Роберт тут же бросает недоеденный кусок пиццы в коробку и тянется к ней; на лице его мелькает потерянность, как у ребенка, брошенного матерью в толпе, глаза затапливает мольбой.
— Я останусь? Подрыхнем до обеда, потом скатаемся и купим тебе новые простыни. Ну пожалуйста, Нэд! — как в детстве канючит он.
— Не-а, — качает головой Старк, — Мне к часу в офис.
— Какой еще офис? — непонимающе хмурится Баратеон.
— Проект ICEWall, слышал что-нибудь? — хмыкается Эдда, вытягиваясь на постели и позволяя Робу подползти себе под бок и устроить косматую голову на крепком плече.
— Кибербезопасность? Госовцы? — шепчет Роберт куда-то ей в подмышку и прижимается губами, но Эдда слишком устала, чтобы рассчитывать на третий (четвертый?) раунд, так что просто шлепает его по макушке, как ласкучего, но до ужаса приставучего кота.
— Да. Зовут главным архитектором.
— Нихрена себе, — Роберт аж приподнимается на локте, замирает, а потом неуверенно тянет:
— А я думал, ты вернешься в 7kingdoms…
Эдда смотрит на него широко распахнув глаза, а потом начинает хохотать, запрокинув голову. Она ржет так, как давно не смеялась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы и вместе с ними уходит напряжение последних дней, а Роберт смотрит непонимающе и до ужаса обиженно, не осознавая, что он такого сказал…
Нет, черт побери, кое-что не меняется никогда. Аминь, блять.
